Marina Tsvetaeva, 1914

День августовский тихо таял

В вечерней золотой пыли.

Неслись звенящие трамваи,

И люди шли.

Рассеянно, как бы без цели,

Я тихим переулком шла.

И — помнится — тихонько пели


Воображая Вашу позу,

Я все решала по пути:

Не надо — или надо — розу

Вам принести.

И все приготовляла фразу,

Увы, забытую потом. —

И вдруг — совсем нежданно - сразу!

Тот самый дом.

Многоэтажный, с видом скуки...

Считаю окна, вот подъезд.

Невольным жестом ищут руки

На шее — крест.

Считаю серые ступени,

Меня ведущие к огню.

Нет времени для размышлений.

Уже звоню.

Я помню точно рокот грома

И две руки свои, как лед.

Я называю Вас. — Он дома,

Сейчас придет.

The August day silently thawed

Into the dust of eventide.

Streetcars clanged as they galloped on,

People passed by.

Absentminded, as if without an aim,

Through quiet alleyways I went.

And I recall--ever so faint--

The singing bells.

Picturing in my head your pose,

I made decisions on the go:

Should or shouldn’t I get a rose

To bring to you?

And kept preparing that one utterance

Which later I forgot, alas--

And then--so unexpectedly, and all at once,

That very house!

With many floors, bearing the look of boredom...

I count the windows, find the door.

Involuntarily my hands grope for the

Cross on my neck.

And now I count the flights of steps

The ones that lead me to the flame.

There is no time to second-guess.

I’ve rung the bell.

And I remember perfectly the thunder’s boom,

And my two hands, ice-cold.

And I pronounce your name.--he’s home,

He’ll be right out.