Marina Tsvetaeva, 1914

День августовский тихо таял
В вечерней золотой пыли.
Неслись звенящие трамваи,
И люди шли.


Рассеянно, как бы без цели,
Я тихим переулком шла.
И — помнится — тихонько пели
Колокола.

Воображая Вашу позу,
Я все решала по пути:
Не надо — или надо — розу
Вам принести.

И все приготовляла фразу,
Увы, забытую потом. —
И вдруг — совсем нежданно - сразу!
Тот самый дом.

Многоэтажный, с видом скуки...
Считаю окна, вот подъезд.
Невольным жестом ищут руки
На шее — крест.

Считаю серые ступени,
Меня ведущие к огню.
Нет времени для размышлений.
Уже звоню.

Я помню точно рокот грома
И две руки свои, как лед.
Я называю Вас. — Он дома,
Сейчас придет.

The August day silently thawed

Into the dust of eventide.

Streetcars clanged as they galloped on,

People passed by.


Absentminded, as if without an aim,

Through quiet alleyways I went.

And I recall--ever so faint--

The singing bells.


Picturing in my head your pose,

I made decisions on the go:

Should or shouldn’t I get a rose

To bring to you?


And kept preparing that one utterance

Which later I forgot, alas--

And then--so unexpectedly, and all at once,

That very house!


With many floors, bearing the look of boredom...

I count the windows, find the door.

Involuntarily my hands grope for the

Cross on my neck.


And now I count the flights of steps

The ones that lead me to the flame.

There is no time to second-guess.

I’ve rung the bell.


And I remember perfectly the thunder’s boom,

And my two hands, ice-cold.

And I pronounce your name.--he’s home,

He’ll be right out.